Казанская консерватория имени Назиба Жиганова отметила 80-летний юбилей. За это время вуз выпустил тысячи музыкантов, сохранил уникальную педагогическую школу и стал флагманом музыкального образования в Поволжье.

В интервью программе «7 дней +» ректор консерватории Вадим Дулат-Аллаев рассказал Диляре Юсуповой, как, начиная с первого ректора Назиба Жиганова, вуз продолжает традиции Чайковского и Танеева, почему за 80 лет сменилось всего три ректора и как сочетать многолетние устои с требованиями современного мира.

— Вадим Робертович, вы недавно отметили 80 лет консерватории. С какими итогами вы пришли к этой дате? Удалось ли сохранить традиции, заложенные за все это время?

— Да, это очень значительная для нас дата. Когда юбилей, всегда подводишь какие-то итоги. Мы эти итоги тоже подводили. Мы ещё раз прошлись по всем нашим архивам, посмотрели списки всех выпускников, уточнили, кто где работает, у кого какие успехи, достижения, вспомнили наших основоположников, первых профессоров, сделали даже небольшой фильм об этом.

—И, конечно, когда начинаешь смотреть историю, это заставляет подтянуться и понять, какую важную и высокую традицию отечественной культуры продолжают консерватории.

— Основная традиция в чем заключается?

— Основная традиция — это традиция профессионального музыкального образования. В настоящее время далеко не во всех странах мира есть профессиональное музыкальное образование, особенно такого уровня, как оно есть в России.

— Традициям нашей консерватории — 80 лет, но сама традиция консерваторий как учебных заведений в России ещё старше. Все началось в середине 19 века. Первая консерватория была в Санкт-Петербурге, потом в Москве, и вот там складывались основные традиции отечественного образования. Там преподавали Чайковский, Танеев, Римский-Корсаков, чьими именами сейчас названы эти консерватории. Это музыка, которая составляет золотой фонд нашей отечественной культуры.

— Вы третий ректор. Это вообще уникальный случай: за 80 лет всего лишь три ректора сменилось. Вы сохраняете эти традиции, которые были заложены до вас. Но, тем не менее, время меняется. Есть ли момент, что вы всё-таки вносите что-то новое?

— Да, конечно, но традиции — это основа консерватории. Художественное образование без традиций, без школ, которые сложились и устоялись за много десятилетий, не сможет существовать и не сможет развиваться. Любой авангард возникает только на базе определенной традиции.

— Насчет количества ректоров в Казанской консерватории — да, действительно случай уникальный. И я помню, когда я приехал в Саратовскую консерваторию в гости в качестве председателя государственной экзаменационной комиссии. Нам дали экскурсию. Красивейшее здание, старинное у консерватории в Саратове. И вот мы идём, и там целая галерея, и стоит такой стенд. Я говорю: «А что это?» Мне сказали: «Это наши ректоры». И там их целый коридор. И я представил, что мы-то ведь не сможем сделать галерею ректоров.

— Действительно, случай уникальный. Я не могу найти другие примеры, ни в одной консерватории, чтобы вот так вот было.

— А с чем это связано?

— Безусловно, это означает, что человек находится на своём месте, и это его призвание. Вот другого объяснения у меня нет. 44 года проработал в должности ректора Назип Гаязович Жиганов. И он фактически с нуля создал музыкальный вуз, который работал по всем направлениям музыкального образования. Консерватория выпускала уже по всем специальностям. Она была полностью оборудована инструментами.

— Потом Рубен Кабирович Абдулин, который тоже был энтузиастом музыкального образования. Вы очень хорошо спросили про сочетание традиций и современности. Мне неожиданно сейчас пришло одно общее свойство, которым должен обладать ректор, в частности, консерватории. Это должно быть глубокое знание и уважение традиций, и при этом умение очень чутко реагировать на все, что происходит вокруг, и вносить изменения таким образом, чтобы не пострадала традиция, поскольку это опора всего.

— Это не так просто, как кажется на первый взгляд. Для консерватории самая сложная ситуация наступает тогда, когда что-то меняется в структуре. Например, надо изменить какой-то там набор дисциплин, которые изучаются, или надо изменить какие-то организационные моменты. Всякое бывает. И вот это самое сложное.

— В образовательной программе есть какие-то изменения?

— Есть сложившиеся уже педагогические методики, есть практики, как проходит процесс обучения. Ведь это очень сложный процесс. Он начинается с детства, проходит в три этапа. Прежде чем человек придёт в консерваторию, он должен проучиться в музыкальной школе, потом в музыкальном училище. И только потом получить высшее образование. Очень длительный этап.

— А музыка она очень много времени забирает. Мы недооцениваем тех детей, которые учатся музыке. Это настоящие труженики. Потому что помимо всего своего расписания, удвоенного относительно обычной общеобразовательной школы, у них ещё обязательная самостоятельная работа на инструментах. Технику надо развивать. Это ещё несколько часов в день. Поэтому это, конечно, потрясающие дети.

— Так вот, если система не развивается, то это тоже ничего хорошего для неё не даёт. Поэтому мы тоже развиваемся. Не всегда это просто, но необходимо, ведь меняется сама жизнь. Одна только законодательная база как поменялась за последние годы. Поэтому мы сейчас работаем в совсем других условиях, чем даже 20, 10 лет назад, не говоря уже про годы её основания. Другие условия.

— Вы проследили интересную цепочку: кто у кого учился. Как Казанская консерватория связана с именами Чайковского и Танеева?

— Мы проследили очень интересную цепочку, кто у кого учился в музыке, потому что это очень важно. Я сказал, не во всех странах есть музыкальное образование профессиональное, но во всех странах есть музыка профессиональная. Что за парадокс?

— Например, в странах Востока издавна принято, что профессиональная традиция музыкальная передаётся от учителя к ученику. Вот у него есть учитель, он у него учится и потом дальше продолжает его традицию. Когда традиция идёт непосредственно от человека к человеку, она лучше сохраняется.

— Поэтому, вспомнив о традициях, мы посмотрели и проследили, что наш основоположник Назип Гаязович Жиганов — ученик Литинского, тот — ученик Глиэра, Глиэр — ученик Танеева, а Танеев — ученик Чайковского. И получается, что Казанская консерватория через своего первого ректора Назиба Жиганова напрямую продолжает традиции первых российских консерваторий и вообще лучшего отечественного музыкального образования.

— Поэтому Назип Гаязович, когда консерватория только формировалась, не побоялся конкуренции и позвал лучших профессоров из Москвы, из Ленинграда, которые создавали и устанавливали здесь профессиональные традиции. Мы, конечно, их сохраняем, мы обязаны. У нас название обязывает сохранять традиции. Консерватория должна сохранять.

— У вас из новых направлений появилась музыкальная журналистика. Почему вообще решили ввести такой профиль в консерватории? И почему сейчас это направление сворачивается?

— Если я не ошибаюсь, музыкальная журналистика у нас существует примерно лет 16. Это был период, когда широко внедрялись новые программы бакалавриата четырёхлетние. И очень трудно под этот бакалавриат приспосабливаются традиционные музыкальные специальности с пятилетним циклом обучения. Очень трудно.

— Вот в числе вот этих новых программ бакалавриата возникла, в частности, музыкальная журналистика. Я вам сразу скажу, что я не сторонник преподавания журналистики в консерватории. Потому что, хотя она и музыкальная, но она в первую очередь журналистика. Это отдельное искусство, это отдельная сложная специальность. Журналисты должны учиться как журналисты со специализацией. Кто-то там на музыку, кто-то на спорт, кто-то на политику.

— А музыкальный журналист как профессия для меня с самого начала вызывала вопросы. Ну и в общем, я не вижу больших, честно скажу, перспектив для этих выпускников.

— А кем они выходят? Журналистами?

— Музыкальный журналист, да. Но дело в том, что любой выпускник по специальности, например, музыковедение имеет компетенцию работать в средствах массовой информации. Они проходят журналистскую практику, поэтому можно выступить в качестве музыкального журналиста, заканчивая музыковедческое отделение.

— А музыкальный журналист очень сильно ограничен в выборе своей дальнейшей работы. Не так много могут себе позволить наши средства массовой информации уделять внимание проблеме музыки. Поэтому мы приняли такое решение. Конечно, жалко, со всем с этим прощаться, но мы приняли такое решение, что мы будем принимать на музыкальную журналистику только при наличии заказа на целевой приём.

— Если есть заявление работодателя, что нам такой-то нужен, пусть он у вас учится, готовьте его вот так и так, он потом будет у нас работать. При этих условиях, я считаю, можно продолжать.

— То есть со следующего года так будет?

— С этого года уже не получится, потому что срок подачи заявок завершен. Но вот если будут такие заявки, то, да, со следующего года мы будем принимать. Но я не могу сказать, что все годы это очень большим спросом пользовалось.

— Просто странно, потому что у нас есть один только журфак в Казани. И вот ваш этот профиль был бы неплохой альтернативой.

— Моё глубокое убеждение, что в основе специальности сначала должны лежать общие компетенции. И уже потом — специализация. Это хоть в медицине, хоть где. Ты сначала должен понимать, как вообще все это работает, а уже потом получить отдельную специализацию.

— Поэтому мне больше понравился тот вариант, что, например, обучающиеся на журфаках, в университетах, отдельные люди, которые чувствуют в себе интерес и склонность заниматься вопросами искусства, музыки в том числе, чтобы они к нам, например, на какую-то практику пришли.

— Потому что уже опытному журналисту легче вникнуть в то, какие моменты являются важными именно для освещения в СМИ… Мы ведь не говорим о том, что тут надо прям вот знать, как устроена гармония, как устроена фактура. Не надо это журналисту музыкальному знать. А мне кажется, вот в этом и была ошибка. Журналисту надо очень глубоко знать журналистику.