Спустя несколько лет после пика пандемии исследователи выдвигают довольно смелый тезис: основной причиной смертей был вовсе не сам коронавирус.

Вспомните март 2020-го. Слово «локдаун» ворвалось в нашу жизнь мгновенно. Ещё вчера мы планировали отпуска, а сегодня привычный мир рухнул: границы закрыты, улицы пусты, планы аннулированы. Кто-то не выпускал из рук телефон, листая ленты новостей, а кто-то спорил о масках. В магазинах пустели полки, аптеки не справлялись с наплывом покупателей. Даже самые рациональные люди поддавались общему психозу: закупки антисептиков часто были не столько мерой защиты, сколько попыткой хоть как-то контролировать хаос. Страх пропитал всё. Мы избегали взглядов прохожих на пустых тротуарах и по вечерам замирали в ожидании сводок: сколько новых заражений и смертей зафиксировали за сутки.

Пандемия прошла, оставив учёным время для спокойного анализа. Специалисты из Северо-Западного университета (США) изучили данные более чем 500 пациентов с тяжелыми поражениями лёгких — как переболевших COVID-19, так и страдавших от других инфекций. Используя машинное обучение, они проследили динамику их состояния и пришли к неожиданному выводу: вирус не был решающим фактором выживаемости. Главную роль сыграли патологии, которые развивались уже в процессе лечения.

Одной из самых опасных угроз стала вентилятор-ассоциированная пневмония (нозокомиальная лёгочная патология) — инфекция, возникающая у тех, кто находится на ИВЛ. Возникает она у 5-70% пациентов отделения реанимации. Частота развития такого рода воспалительного процесса выше у хирургических и ожоговых больных (35-80%). А ввиду снижения защитных функций организма человека, которому проводится респираторная поддержка, осложнения нозокомиальной лёгочной патологии развиваются быстро. Получается парадокс: аппараты спасали жизнь в критический момент, но их долгое использование провоцировало бактериальные осложнения. Человек попадал в реанимацию из-за вируса, но в итоге погибал от новых инфекций, возникших в ходе терапии. Ситуацию усугубляли внутрибольничные патогены, которые на фоне истощенного иммунитета становились фатальными. К тому же существовала своеобразная «гонка за диагнозом»: статус «коронавирусного пациента» порой становился важнее реальной клинической картины, ведь он наглядно демонстрировал масштаб борьбы с эпидемией.

Ещё в самом начале эксперты предупреждали: нельзя сваливать все случаи воспаления лёгких в одну кучу. Эпидемиолог Игорь Гундаров напоминал, что пневмония бывает разной — вирусной, бактериальной, грибковой. Приравнивать каждого больного лёгкими к жертве COVID-19 было методологической ошибкой. Тогда такие слова воспринимали в штыки: общество было в ужасе, медики работали на износ, а любую попытку уточнить детали считали отрицанием опасности.

В итоге вопрос причин смерти остался сложным. COVID-19 мог стать лишь триггером, запустившим цепочку событий: тромбозы, осложнения от ИВЛ или бактериальную атаку. Свести этот клубок проблем к одной строке статистики почти невозможно. Проблема даже не в отрицании угрозы вируса, а в том, что дискуссия потеряла нюансы. Любое уточнение воспринималось как сомнение, а любое сомнение — как угроза.

Символом того времени стала маска. В условиях паники рациональность уступила место ритуалам. Маски стали обязательными везде: в школах, офисах, транспорте. При этом логика часто хромала: по идее, защищать окружающих должен был инфицированный, но обязали здоровых. В массовом сознании респираторы, медицинские маски и обычные тканевые повязки слились в одно целое. Люди могли неделями ходить в одной и той же грязной маске, чувствуя себя в безопасности. В конечном счёте маска превратилась из медицинского средства в символ лояльности правилам, даря лишь иллюзию защиты.